Ещё два слова о финикийских символах

Предлагаю вашему вниманию ещё один коротенький фрагмент из продолжения «Африканского тирана». Получился он, как водится, спонтанно. Герою понадобилось слетать на Мадагаскар. В Википедии попался флаг тамошней столицы, ну, и закрутилось…

Когда за иллюминатором начали расплываться облака, Мадагаскар показался им не островом, а старым телом, устало раскинувшимся в океане. Телом не юным, не приветливым – древним, иссечённым, покрытым родимыми пятнами лесов, рубцами от выжженных саванн и едва заметной сетью вен – рек и дорог – под загрубевшей кожей.

Из-под облачной ваты выступили хребты, упрямо тянущиеся к небу. Между ними – углубления, где вода собиралась в укромные лагуны.

Цвет океана менялся, как настроение: густой кобальт, нефрит, мутное серебро у берегов. Казалось, сам остров подкрашивает прибрежные воды, оставляя в них свои предчувствия, свои предупреждения.

На подлёте к Туамасине самолёт слегка тряхнуло, будто воздух решил напомнить, что над этой землёй всё даётся с усилием. Ни гостеприимства, ни враждебности – только испытание на тишину. Остров не звал и не отталкивал. Он просто лежал, как лежит раненная кошка, прикрывшаяся жарой и запахами, чтобы залечить свои старые истории.

Фелисия молчала. Она вглядывалась в береговую линию, как в чужое письмо, написанное рукой кого-то, кто давно ушёл. Её взгляд следили за узкими полосками песка, за тем, как тень облаков скользит по зелени, как солнце выхватывает из зарослей алые блики крыш. Казалось, она что-то вспоминала – или догадывалась. Может, не о себе. Может, о нём.

Кифару чувствовал: Мадагаскар не будет похож ни на один из узлов, через которые они прошли. Не потому что он последний. А потому что здесь, похоже, уже всё было сказано. Осталось только услышать. Или вспомнить.

Кифару выбрал Туамасину не по удобству. Он знал, что столица ближе к власти, к архивам, к кабинетам. Там бы его встретили чиновники, туристические брошюры, жаркое дыхание асфальта. В Антананариву его наверняка провели бы по ступеням, где вопросы задают ради протокола, а ответы записывают в пустые папки.

Но он прилетел не за сведениями. И не за признанием. Он искал не центр, а край – место, где мир ещё не научился объяснять себя до конца. Туамасина была именно такой. Восточное побережье, где океан не служил декорацией, а был частью крови – гудел в ушах, впитывался солью в кожу, дышал сквозь прибрежные деревья.

Здесь морские легенды не считались фольклором – их передавали, как инструменты или амулеты. Здесь ураганы были не катастрофой, а приходом духов. Здесь жила тишина, в которой можно было услышать зов – не туристический, не политический, а тот самый, из глубины родословной.

Кифару выбрал Туамасину потому, что только в таком месте можно почувствовать, что предание – это не история, а способ оставаться в настоящем. Здесь его могли вспомнить не как вождя, а как возвращающегося. Не того, кто пришёл с флагом, а того, кто знал, как пахнет берег перед бурей.

Кстати, о флаге. 

Полотнище Антананариву было разбито на четыре клетки: две фиолетовые и две жёлтые. Или золотые. Оба – не просто цвета, а отголоски древней торговли, памяти о путях, что пересекали моря и пустыни задолго до появления границ. Фиолетовый – цвет тирского пурпура, который стоил дороже золота. Финикийцы добывали его из улиток, которых нужно было убить тысячи ради капли краски. Это цвет империй, жрецов, храмов и сокрытой власти. Цвет Финикии, цвет торговцев, которые не завоёвывали земли, а проникали в их суть – тихо, через рынки, через обеты. Кифару знал этот цвет как знак не власти, а владения смыслом.

Жёлтый – это не золото. Это солнце, которое остаётся, когда золото спрятано. Это цвет пустыни, но и цвет коленопреклонённой радости – когда урожай всё же случается, когда бог отвечает. На флаге он граничит с фиолетовым – будто день касается вечера, свет касается тени, но ни один не поглощает другой.

Голова зебу – эмблема, которую можно читать как знак земли и крови. Но Кифару видел в ней больше. Он знал, что зебу – не просто скот, а передвижной алтарь, сосуд жизни, жертва и дар. Его рога направлены вверх, как у быков на финикийских фресках. А глаза – не глупые, не звериные: слишком человеческие, будто он смотрит, будто узнаёт. На рогах – белые пятна, словно отблеск луны или знак посвящения. Это не скот – это хранитель.

Флёр-де-ли – официальный символ французского наследия? Да. Но Кифару видел другое. Он видел древний трезубец, тройной лепесток – символ, уходящий в доимперские времена. Цветок ириса или лилии, возможно. Но в его очертаниях – тот же образ, что и в масках старейшин Намибии, в резьбе на камнях Конго. Он означал связь трёх миров: мира живых, мира мёртвых и того, что между[1].

На флаге Антананариву два зебу и два флёр-де-ли. Чётность. Баланс. Две силы, два источника. Восток и Запад, древнее и современное. Но всё держится на старом взгляде зебу – на том, кто не говорит, но помнит.

Флаг этот сказал Кифару правду, которую он уже чувствовал, но не хотел признать. Не словами – цветами, ритмом, симметрией. Он взглянул на него, ещё до посадки, мельком – на стойке паспортного контроля в Йоханнесбурге, когда проверял маршрут. И понял, что не туда летит. Флаг не был враждебен – наоборот. Слишком вежлив, слишком собран, как приёмная, где всё давно решено, а тебе ещё не сообщили. В этом флаге всё уже распределено: роли, фигуры, даже паузы. Фиолетовый – не зов, а напоминание. «Ты не первый, кто понял. И не первый, кто подумал, что может изменить порядок». Головы зебу на флаге – не пастушьи. Они – стражи. Их глаза ничего не просили. Они ждали объяснений. А Кифару не был готов объяснять. Ни им, ни себе. Не был готов ходить по кабинетам с символами флёр-де-ли на обоях, где каждый цветок – печать на память. Где след от былого священного превращён в административный узор. Он почувствовал: если приедет в Антананариву, его зажмут в рамки – старой торговли, старых обетов, старых долгов, которые никто уже не называет долгами, но которые всё ещё взимаются. Возможно, там ему дадут сказать, но наверняка не дадут услышать. А в Туамасине нет флага. Только влажный воздух, ржавчина, соль, контейнеры, в которых всё перемешано. Там – начало без формы, и значит, ещё есть шанс, что что-то пойдёт не по сценарию. Что кто-то скажет не то, что должен. Что тишина будет живой. А не архивной. Вот почему он не полетел в столицу. Не из страха. А потому что не хотел быть узнан прежним именем.

Когда же он показал этот флаг Фелисии, та сразу узнала в нём форму баскетбольной команды «Лос-Анджелес Лейкерс» и футбольной – «Миннесота Вайкингс».

В самолёте Кифару вспомнился его давнишний разговор с мистером Стэнли на тему связи спорта и власти. Пока было свободное время, он отыскал эмблемы обеих команд и с интересом изучил.

Фелисия оказалась совершенно права. В обоих случаях фигурировали пурпур и золото. Тот же имперский код, что у флага Антананариву. Или у финикийского Карфагена. Или у Ватикана. Или у французских монархов. Сразу видно – «богопомазанная» команда, элита среди смертных. Идея очевидна: звёзды из высшей касты, почти боги, чья судьба творится на глазах толпы. Что до названия «лейкерс», то есть «озёрников», то оно считается уродливым анахронизмом после переезда оригинальной команды в Лос-Анджелес из Миннеаполиса, где она была основана в этой «Земле десяти тысяч озёр». Однако на безсознательном уровне – это не что иное, как отсылка к миру вод, к источнику, к материнской стихии, в которой рождаются герои. Как лотосы из мутных глубин. Город ангелов и воды – духовная столица иллюзии, индустрия снов. «Лейкерс» - это икона видимой силы, закодированной в ритуале победы, хотя на самом деле – это маска величия, за которой скрыта глубоко олигархическая, кастовая структура успеха.

«Викинги» были подстать «озёрникам». По официальной версии между ними нет и не было ничего общего, включая владельцев. Вот только Миннеаполис расположен в штате Миннесота. Извечное случайное совпадение. Викинг тоже почему-то в рогатом шлеме, как стало принято его изображать со времен вагнеровских «Нибелунгов» - это бык, некогда похитивший Европу, шаман-воин, варвар, имеющий право вторгаться. Одним словом, команда варварской сокральности. Викинги-быки не просят разрешения – они врываются в порядок и разрушают его, оставляя за собой след и новую структуру.